Старейший на Урале Шедевры музейного собрания

В конце июля 1893 года, в период работы над росписями Владимирского собора в Киеве, Нестеров на пароходе «Царица» совершает второе заграничное путешествие: он посещает Константинополь, Афины, Палермо, Чефалу, Монреале, Неаполь, Рим, Флоренцию, Равенну, Пизу, Падую, Венецию. Цель путешествия — изучение древних византийских мозаик, живописи катакомб и произведений старых итальянских мастеров, а результат — сформировавшаяся в особую живописно-пластическую систему стилистика владимирских росписей, заключавшаяся в особом «сплаве» византинизма и модерна.

Так, при посещении собора святой Софии в Константинополе Нестеров не мог скрыть своего восторга от ощущения безграничности её внутреннего пространства, во многом производимого «простором купола», и красоты мозаик. Он писал: «Гений зодчего св. Софии вас увлекает, чарует формами и дивными мозаиками, коими покрыты как купола, так и все стены храма. И какие мозаики! Какое смелое и благородное сочетание цветов! Целые стены хор забраны благородным чёрным цветом, усеяны серебряным и золотым орнаментом. Здесь всё приведено в такую дивную гармонию, торжественную, простую, великолепную…» Из этого восторженного восклицания необходимо вычленить фразы, подчёркнутые Нестеровым интонационно: «смелое и благородное сочетание цветов», «дивная гармония, торжественная, простая, великолепная». Они позволяют понять суть его художественного мышления, своеобразие и новизну его живописно-пластических убеждений, со временем ставших системой. Идея гармонии частей и целого — колористических соотношений, пластического ритма фигур и композиционных планов, человека и пейзажа — становится в этой системе руководящей. Её главная цель — образ: по-нестеровски пронзительный, искренний, трогательный, лиричный, одухотворяющий всё вокруг. Эта же идея, несмотря на «препоны», которые чинила Нестерову комиссия по утверждению владимирских росписей, была для него в них единственно приемлемой.

К «константинопольским» убеждениям прибавились убеждения «афинские». Нестеров вспоминал: «Поразил меня Акропольский музей. Впервые я проникся до полного прозрения, до восхищения архаиками. От них… на меня… повеяло… религиозным смыслом античного мира…» Картину этих неожиданных открытий довершили великолепные мозаики итальянских соборов. Но самое сильное впечатление оставил собор в Чефалу, где Нестеров был поражён «Христом в апсиде» — русым и с мягким выражением лица, — и романские базилики старой Равенны. В одной из них он увидел «поэтическое создание так называемых “Праведных жён”… [и] “Мужей праведных”», в другой — «св. Аполлинария среди райской природы и тварей».

Восхищаясь греческой архаикой, Нестеров, как и в первом путешествии, остался равнодушным к греческой классике. «Для художника такого типа, как Нестеров, — поясняет И. И. Никонова, — и вообще для мастеров его круга было весьма свойственным восхищение архаикой и внутреннее равнодушие к классике». Объяснение этому простое: архаика стилистически более естественна, поэтому неслучайно, что именно в эту эпоху главной темой искусства впервые становится человек.

Что же касается римских впечатлений, то, по словам И. И. Никоновой, о «тогдашнем пребывании в Риме у художника на всю жизнь остались самые отрадные впечатления. Именно там у него возникло понимание глубокой преемственности, существовавшей в истории культуры Италии. Колорит мозаик базилики Санта Мария Маджоре напоминал ему живопись Веронезе и Тициана».

Но не только мыслями о росписях был занят Нестеров в этом путешествии. Как и в первом путешествии, он пишет этюды, в основном пейзажные. Среди них — «Золотой Рог», «Адриатическое море», «Палермо» из собрания Нестеровского музея. Написанные на открытом воздухе, передающие эффекты свето-воздушной среды и богатую игру теней и рефлексов, каждый из них — яркий пример пленэрной живописи.