Старейший на Урале Шедевры музейного собрания

Пейзажи юга России, в состав которых входит и пейзаж «Абастуман», о котором мы рассказали в предыдущей статье,* составляют отдельную страницу творчества Нестерова. С Крымом и Кавказом художник был связан практически всю свою жизнь. А источником этих «отношений» стала его дружба с выдающимся живописцем, членом Товарищества передвижников Николаем Александровичем Ярошенко (1846–1898), проводившим большую часть времени у себя на даче в Кисловодске. Нестеров познакомился с ним в 1886 году в Москве через другого выдающегося передвижника Иллариона Михайловича Прянишникова (1840–1894): он работал тогда в одной из мастерских Московского училища живописи, ваяния и зодчества над картиной «До государя челобитчики». Нестеров вспоминал: «Как-то раз входит… [Прянишников]… С ним артиллерийский полковник, очень приятного вида. Это был Николай Александрович Ярошенко. Прянишников представил меня ему, сказав: “Это наш будущий передвижник”. Я был очень доволен этим посещением, положившим начало самых дивных отношений между мной и Ярошенко на многие годы, на всю нашу жизнь»; «Николай Александрович понравился мне с первого взгляда; при военной выправке в нём было какое-то своеобразное изящество, было нечто для меня привлекательное. Его лицо внушало доверие, и, узнав его позднее, я всегда верил ему (бывают такие счастливые лица). Гармония внутренняя и внешняя чувствовалась в каждой его мысли, слове, движении…» Зимой 1889 года в Москве Ярошенко уже на правах доброго приятеля Нестерова смотрел и одобрил «Пустынника» и тогда же пригласил художника к себе в гости в Петербург, на Сергиевскую. С тех пор их знакомство переросло в крепкую дружбу, и Нестеров на протяжении многих лет, как в родной семье, проводил время у Ярошенко. Он любил бывать и в его доме на Сергиевской, в котором собирался весь культурный Петербург, и где он, автор высоко оценённого коллегами «Видения отроку Варфоломею», познакомился с боготворимым им с детства Николаем Николаевичем Ге (1831–1894). Любил бывать и на даче Ярошенко в Кисловодске: семья Ярошенко приобрела её в 1885 году и назвала Белой виллой; в 1892‑м, выйдя в отставку, генерал-майор Ярошенко окончательно на ней поселился. Нестеров вспоминал: «Николай Александрович обладал тонким юмором южанина-украинца, был приятный, остроумный собеседник, — конечно, среди людей ему любезных. Круг его знакомств был определённый — это передовые люди той памятной эпохи. Бывали и учёные, и артисты, но больше всего художники — передвижники по преимуществу… Шла туда и учащаяся молодёжь…»; «У Николая Александровича была цельная натура. Он всегда и везде держал себя открыто, без боязни выражая свои взгляды, он никогда не шёл ни на какие сделки. Предлагаемых ему портретов с великих князей не писал, на передвижных выставках при ежегодных их посещениях царской семьёй не бывал»; «Я любил этого безупречно честного, прямого, умного человека. В те далёкие времена имена Крамского и Ярошенко часто упоминались, дополняя один другого. Крамской был “разумом”, Ярошенко — “совестью” передвижников. Н. А. Ярошенко был на четырнадцать лет старше меня, но это не мешало нам быть в наилучших отношениях до самой смерти Николая Александровича»; «Николай Александрович, правдивый, принципиальный, не выносил фальши ни в людях, ни в искусстве; он не терпел пошлости и людей, поражённых этим недугом. Им не было места в сознании, в сердце Ярошенко.., была раз и навсегда заказана дорога к Ярошенко, в их квартиру на Сергиевской или излюбленный всеми… их балкон в Кисловодске. Таков был этот корректный, но такой взыскательный к себе и к другим человек… Такова была его природа…» Поэтому неслучайно, что после смерти Ивана Николаевича Крамского (1837–1887) Ярошенко стал одним из самых деятельных руководителей Товарищества передвижников, «давая ему возможно серьёзное направление, придавая в то же время моральную устойчивость. Голос его звучит на собраниях; слушают его внимательно, почти так же, как привыкли слушать Крамского». Жена Ярошенко, Мария Павловна, была женщиной образованной, выпускницей Бестужевских курсов и мечтала стать художницей, но мужественно отказалась от этого желания во имя занятия искусством мужа. Согласные в главном, супруги были разными по темпераменту. Нестеров вспоминал: «Николай Александрович — всегда сдержанный, такой корректный; Мария Павловна — пылкая, непосредственная, нередко не владевшая собой, — но оба большой, хорошей культуры, образованные, глубоко честные».

Импульсом к первому посещению Нестеровым кисловодского дома Ярошенко стало то же «Видение…»: «Уезжая в тот раз из Питера, — вспоминал художник, — я был зван обоими супругами “погостить” к ним в Кисловодск, не предполагая, что такие “гостины” наступят в то же лето…» («Гостины» наступили «в то же лето» по причине затяжной простуды Нестерова, вследствие чего ему было показано лечение и отдых на Кавказе.)

По приезде в Кисловодск Нестеров был в восторге буквально от всего — и от города, и от усадьбы Ярошенко. Расположенный недалеко от Минеральных Вод и Пятигорска, Кисловодск показался ему раем — благоухающим, вечно цветущим, полным радости и счастья. Такое же впечатление произвела на него и усадьба Ярошенко: расположенная около галереи нарзанов, в двух шагах от городского собора, она была ещё одним островком счастья и покоя. «Мария Павловна, — вспоминал художник, — купила её случайно за бесценок, постепенно обустроилась там, заменив белые хатки небольшими домами, в коих стали летом проживать знакомые Ярошенко… Сами Ярошенко поместились в ближнем к улице домике, где была и небольшая мастерская Николая Александ­ровича. К домику примыкал балкон (он был расписан Ярошенко “в помпейском стиле”, поэтому и был назван “помпейским”. — С. И.), очень вместительный; на нём… постоянно были посетители. Кого-кого на нём не перебывало!» По рассказам Ярошенко, когда-то в одном из домов их усадьбы жила княжна Мери, и у неё бывал Лермонтов.

Очарованный Кисловодском, Белой виллой и четой Ярошенко, Нестеров разместился в нанятой поблизости от них «вольной» комнате, но столовался у гостеприимных хозяев. Вместе с Николаем Александровичем вечерами он уходил на этюды в одну из балок — в Ольховую или Берёзовую. Там они писали этюды и вели интересные разговоры, Нестеров говорил, что «…дивный воздух этих балок опьянял [и] оздоровлял».

В 1890‑е годы общение Нестерова и Ярошенко стало особенно частым. По причине тяжёлой болезни Николая Александровича (он страдал чахоткой) они встречались в основном в Кисловодске, о чём свидетельствует, хотя и опосредованно, история с портретом Нестерова кисти члена Товарищества передвижников, академика Императорской академии художеств Николая Дмитриевича Кузнецова (1850–1929). Портрет был написан Кузнецовым летом 1897 года в Петербурге, перед очередной поездкой Нестерова в Кисловодск (сегодня он представлен в постоянной экспозиции Нестеровского музея). О его образной характеристике интересно мнение самого Нестерова: «…с меня написал схожий, но малоинтересный портрет Н. Д. Кузнецов…» То есть Нестерову портрет не понравился. И в то же время он не умаляет профессионального мастерства Кузнецова, свидетельством чего стала его высокая оценка написанного Кузнецовым портрета Виктора Михайловича Васнецова (1848–1926) — своего большого друга, с которым он работал над росписями Владимирского собора в Киеве. Для нас же портрет Нестерова, написанный Кузнецовым, чрезвычайно ценен, и уже потому, что написан с натуры, то есть предоставляет редкую возможность видеть облик Нестерова тех лет и даже отметить его душевное состояние. Такую же ценность представляет и оценка портрета Павлом Михайловичем Третьяковым, о чём Нестеров пишет в одном из писем родным в Уфу: «…Понравился Третьякову и кузнецовский портрет с меня (его выставлю на тот год в Петербурге)». Значит, не так уж плох был порт­рет, если Нестеров решил выставить его на своей выставке и не где-нибудь, а в Петербурге?!

К несчастью, в июне 1898 года Ярошенко не стало (он умер, как и Левитан, от разрыва сердца). Для Нестерова это было большое горе, которое он переживал очень тяжело, но оно не прервало его тёплых отношений с домочадцами кисловодского дома, которые на протяжении многих последующих лет с искренней радостью принимали всех членов нестеровской семьи. Об этом свидетельствуют пейзажи, написанные Нестеровым в разные годы в Кисловодске и в других живописных местах Кавказа, а также его произведения, переданные в дар Кисловодскому мемориальному дому-музею Н. А. Ярошенко младшей дочерью художника Натальей Михайловной Нестеровой (1903–2004).

В период работы Нестерова в Абастуманской церкви его приезды в Кисловодск стали почти правилом, не говоря уже о том, что в кисловодском соборе 7 июня 1902 года он обвенчался с Екатериной Петровной Васильевой (1879–1955), ставшей его второй женой, и на даче Ярошенко отпраздновал свадьбу. В память об этом событии художник тогда же написал портрет своей молодой жены (он представлен сегодня в постоянной экспозиции Нестеровского музея).

Несмотря на этюдность, портрет обладает исключительной ценностью. С одной стороны, это — почти мемориальное свидетельство облика и образа Екатерины Петровны в те счастливые для неё июньские дни. С другой — апеллируя всё к той же этюдности, можно предположить, что портрет был написан Нестеровым с целью введения его в будущие свои произведения.

В книге «Воспоминаний» Нестеров неоднократно признаётся: «Я люблю море, люблю приморские города», «…я море любил, и оно любило меня». Но, любя море, он писал его редко: пример тому — немногочисленные пейзажи Адриатики, о которых мы рассказывали выше. Не меньше, чем Адриатику, любил Нестеров Чёрное море, но и его практически не писал: его глаз и художественное воображение «тешили» другие объекты южной природы — скалистые берега и горы. В этюдах Кавказа и Крыма он откровенно восхищается репрезентативностью кипарисов, трогательной незащищённостью саклей, приютившихся, как ласточки, в скалистых отрогах гор, разноцветьем южного неба — непроницаемо чёрного ночью и нарядного, розово‑голубого днём. Камни (валуны и придорожная галька), серпантин поднимающихся в горы пыльных тропинок, пышные кустарники, неповторимая пластика рельефа — всё это составляет предмет его восторга и становится предметом живописного отображения. Таковы этюды 1897 года «Окрестности Кисловодска», «Кавказ. Сакли» и «Кавказ» и этюды 1900‑х годов «Абастуман» и «Крым» (все они представлены в постоянной экспозиции музея).

Таковы и этюды, написанные в советское время и хранящиеся в других музеях страны.

Мотив кипарисов занимает в воображении Нестерова место особое. Восхищаясь величием этих деревьев‑великанов, плотностью их кроны и густой напряжённостью тёмно-зелёного цвета, он как будто проводит живописно-пластические параллели с любимыми им берёзками, рябинками, осинками и ёлочками; в кипарисах его привлекала и их архитектоничность, отсутствовавшая в тех же растительных мотивах среднерусской полосы. Эти параллели, бесспорно, продиктованы самой натурой и в очередной раз демонстрируют талант Нестерова-пленэриста: на смену изяществу и незащищённой трогательности «пустыннических» и «виденческих» пейзажей приходит мощная, почти пастозная живопись, насквозь «пропитанная» знойностью юга. Во многих южных пейзажах Нестеров — прямой последователь Архипа Ивановича Куинджи (1842–1910): его пейзажи то по-куиндживски чисты и светоносны, то по-куиндживски таинственны и символичны. Хотя здесь небезынтересно мнение, высказанное Нестеровым в отношении южной природы в своей первый приезд в Кисловодск: «…Кавказа я никогда не любил, ехал туда по необходимости (по болезни. — С. И.), природа его мне чужда, в ней нет (по-моему) той тихой песни Севера, которая мне так любезна и понятна у нас… Правда я не видал “настоящего Кавказа”, быть может, тогда приш­лось бы мне свои слова взять назад или оговориться. Грандиозное имеет свою неоспоримую красоту, но в Кисловодске, где я живу теперь, Кавказ ещё не носит на себе следов величия и, говорят, не характерен…» Любовь к Кавказу и тонкое понимание своеобразия кавказской природы, выраженные в пейзажах Нестерова последующих лет, позволили ему всё-таки «оговориться».