Мои откровения

Гаянов для Нестеровского музея — личность особая, без преувеличения, знаковая: не только известный художник, но и директор музея. Это было в 1981–1987 годах, и за этот недолгий период его директорства (всего семь лет) музей вступил в кардинально новый этап. Те, кто помнят 1986 год, со мной легко согласятся. В этот год Нестеровский музей предстал перед зрителями преображённым. В историческом здании (особняке купца-лесопромышленника М. А. Лаптева) была завершина масштабная реставрация, и появился ещё один зал — с кессонированным потолком, причём настолько идеально созданным реставраторами, что его нельзя было отличить от декоративного убранства потолочных покрытий лаптевского особняка, созданного в 1913 году по проекту самарского архитектора А. А. Щербачёва в стиле «модерн». Полы во всех восьми залах украсил наборный паркет, окна — красивейшие по тону и фактуре шторы с ламбрекенами, изготовленные по эскизам Гаянова (я помню, как скрупулёзно он изу­чал историю декоративных портьер разных эпох, модерна и ампира в первую очередь). Крыша особняка, до этого часто протекавшая, также была идеально отреставрирована. Но главное — музей получил ещё одно здание: примыкающее к особняку, построенное в стилистике неоклассицизма (с полуколонками, нишей и фронтоном, к которому вела широкая каменная лестница), колористически решённое в той же гамме, что и лаптевский особняк (жёлтое и белое), это здание стало зданием фондохранилища и реставрационной мастерской. Как сейчас помню счастливое лицо Зуфара Гаяновича (а я работаю в музее 47 лет): он стоит во дворе музея, на фоне нового музейного комплекса, молодой и красивый. И очень талантливый!

Гаянов стал директором музея в год окончания художественного отделения Уфимского государственного института искусств — в 1981‑м. Ему было всего 40 лет. А художник он был уже известный и на редкость образованный. В институт искусств поступил, имея художественное образование: в 1968 году окончил художественно-педагогическое отделение известного в стране Московского областного художественного училища памяти 1905 года по специальности «Живопись», учился у известного портретиста и пейзажиста, заслуженного художника РСФСР Александ­ра Михайловича Дубинчика (1922–1997). В 1972 году начал участвовать в выставках — республиканских, зональных, региональных, всесоюзных, международных и зарубежных. Через два года, в 1974‑м, стал участником всесоюзной акварельной группы «По Башкирии», в 1975‑м — такой же всесоюзной акварельной группы «По Витебской области». То есть, завершив учёбу в Московском училище живописцем, по возвращении в Уфу Гаянов увлёкся графикой и институт окончил уже как график. Ещё в период учёбы в институте начал активно заниматься общественной работой: вступив в 1975 году в Союз художников СССР, в 1979–1986, 1995–1997 годах был членом правления Союза художников БАССР (затем РБ), в 1997–2001 — заместителем председателя правления, в 2001–2004 годах — председателем правления. С 1996 года начал преподавать в родной альма-матер на факультете изобразительных искусств и преподавал там вплоть до 2013 года, став в 2001 году доцентом кафедры живописи, в 2008 — доцентом кафедры рисунка.

Как видим, графика взяла верх. Обращением же к графике Гаянов был обязан дружбе с заслуженным художником РФ, народным художником БАССР, основателем школы башкирского офорта Эрнстом Миниахметовичем Саитовым (1936–2004). Именно под его влиянием он стал участником всесоюзных творческих групп акварелистов и тогда же заинтересовался офортом, с успехом экспонируя свои офорты на всероссийских и всесоюзных выставках эстампа. И уже в ранге директора Нестеровского музея собрал большую коллекцию печатной графики известных советских художников: он часто бывал в Доме творчества «Челюскинская», где графики с удовольствием дарили ему свои произведения для музейного собрания. Эта коллекция — ещё один вклад Гаянова в историю Нестеровского музея.

Наконец, третий уникальный факт — уже из художественного наследия Гаянова: он — единственный художник в Башкортостане, работавший в китайской технике живописи на шёлке. Его живопись на шёлке, как и акварели, и пастели, составили экспозицию сегодняшней юбилейной выставки, получившей название «Мои откровения» (так названа и одна из его серий). Гаяновская живопись на шёлке позволила создать ещё одну экспозицию — декоративно-прикладного искусства Китая ХVII–ХIХ веков и современной китайской живописи, выполненной в технике «гохуа», из собрания музея. В результате получилась исключительно красивая, гармоничная экспозиция, главным тезисом которой стало убеждение в нетленности подлинных произведений искусства, их неувядающего значения, несмотря на время, на разделяющие их века.

Что же касается офорта, то увлечённость им Гаянова в начале творческого пути в последующие годы сменилась интересом к акварели. Но именно эти ранние офортные опыты и свободное владение тончайшей офортной штриховкой трансформировались в конце 1990‑х годов в такие древнейшие приёмы художественной обработки кожи и металла, как тиснение по коже, чеканка, орнаментация насечкой, ковка, гравировка. Гаянов владел ими настолько профессионально, что они стали основными приёмами при создании им традиционного башкирского боевого и охотничьего оружия и снаряжения. Именно эти произведения, а точнее, комплекты, в которые входили боевой лук со стрелами, налучье, колчан, он экспонировал в 1997 и 2002 годах в Уфе на Первой и Второй выставках Республиканского проекта «Професси­ональное декоративно-прикладное искусство Башкортостана», продемонстрировав ещё один свой талант — художника-прикладника.

Выставка «Мои откровения» ретроспективная. Уже ранние произведения Гаянова — пейзажи, натюрморты и тематические композиции конца 1970‑х – начала 1980-х годов, выполненные в технике акварели, — констатировали одну из важнейших черт его художественного мышления — утончённый лиризм. Основанный на созерцательности, он подчёркивался горизонтальной композицией и сложнейшими нюансировками тона.

Начало 1990‑х годов ознаменовалось изменениями образно-тематических убеждений Гаянова, ставшими результатом трансформации его мировоззренческих приоритетов. Если в 1970‑е — 1980‑е годы основными жанрами были пейзаж и натюрморт, основанные на лирическом переосмыслении натурного мотива, то композиции 1990‑х годов посвящены его нравственно-эстетическим размышлениям о человеке, жизни, смерти, вере, истинной сути гармонии и границах совершенства. Вслед за изменениями образно-тематического спектра последовали изменения живописно-пластические. На смену широте и плавности акварельного мазка пришла чёткая, в некоторых случаях жёсткая линия, на смену горизонтальной композиции — композиция вертикальная, продиктованная репрезентативностью образов. Наряду с акварелью в сферу особого внимания Гаянова вошли пастель и живопись на шёлке, которые со временем стали даже превалировать. Причём, если в живописи на шёлке сохранилась прежняя пейзажная созерцательность, то в пастелях уже концептуально воплощались образы и темы духовно-нравственного содержания. Так появились серии «Мои откровения. Размышления о вере», «Путешествие во времени с лампой моего детства», «Путешествие во времени», решённые одновременно и в акварели, и в пастели.

Обращение к традиционной китайской живописи гохуа, выполненной китайской тушью на шёлке, стало результатом многолетнего интереса Гаянова к духовному наследию Китая. Глубокое проникновение в древнекитайскую философию привело его к ответу на всегда волновавший вопрос о природе гармонии: «Гармоничная форма складывается из множества негармоничных форм, так называемых бесформенных тел. При этом всё подвластно физическим изменениям: формы, пространственные соотношения, цвет, контуры, силуэты. Всё, кроме Памяти и Веры, данных человеку Любовью».

Культурологические ценности человечества подвели Гаянова в 1990‑е годы и к освоению такого выдающегося пласта национальной культуры, как башкирские эпосы. Эпос «Урал-батыр», апеллирующий к фундаментальным нравственным категориям — победе жизни над смертью, добра над злом, вечного над преходящим, — занял в этом ряду место особое. Созданная в эти годы по мотивам «Урал-батыра» живопись на шёлке, передавая экзотику национального бытия и фольклора, — важнейшая часть творческого наследия Гаянова и современной башкирской культуры. Этими же характеристиками отмечена не менее известная его серия, созданная по мотивам произведений классика татарской литературы Габдуллы Тукая. Все вместе эти произведения возвращают нас к древним национальным истокам, призывают к воспитанию культуры памяти, без которой человеку, по мнению Гаянова, трудно оставаться человеком. Высокий художественный уровень этих серий отмечен значительными творческими наградами: дипломом лауреата III степени Республиканской выставки-конкурса, посвящённой 110‑летию со дня рождения Габдуллы Тукая, экспонировавшейся в 1996 году в Уфе, и дипломом лауреата I степени Респуб­ликанской выставки-конкурса «История в искусстве» в номинации «Урал-батыр» в 1999‑м и тоже в Уфе.

Написав не одну статью о творчестве Зуфара Гаяновича, я люблю завершать эти статьи фразами, которые, как мне кажется, передают суть его эмоционального и духовного состояния и всего творчества. Вот они. В последние годы жизни Гаянов стал ещё большим лириком: он почувствовал красоту природы с какой-то новой, пронзительной силой. Так появились крупноформатные акварели, поверхность которых занимают садовые цветы, и пейзажи, написанные в любимом им Белорецком районе, на Инзере. Он вновь повторил в них своё известное откровение: «С того момента, когда я взял в руки кисть, решив стать художником, я встал на путь познания и стремления к гармонии. Весь мир становится моей мастерской, а ощущение свободы приходит каждое утро с первыми лучами солнца…»