Источник знаний

Не хочется раскрывать все способы, иногда удивительные, рассказать эту историю. И всё-таки зададим несколько вопросов режиссёру-постановщику Алексею Логачёву.

— Критики часто называют пьесы Евгения Гришковца «самоигральными» и настаивают, что его моноспектакли значительно выигрывают по сравнению со спектаклями, разбитыми на персонажей. Как вы справились с этим убеждением?

— У нас на театре действительно существует устойчивое выражение по отношению к очень хорошо написанным пьесам, что будто бы они настолько хороши, что и режиссёру с артистами и работать-то над ними не надо — «положи на суфлёрскую будку — она сама сыграет». Я в принципе считаю это большим преувеличением. Без разбора, без расстановки акцентов, без распределения ритмов, без уточнения того, что за словами, какие у героя мысли и чувства, без атмосферы, без общего сговора всех участников процесса и много чего ещё невозможно создать ни один спектакль даже по самой гениальной пьесе. Теперь что касается мнения критиков о пьесах Гришковца… Мне бы не хотелось сравнивать его пьесы, написанные для одного актёра (в первую очередь, для самого себя), с пьесами, в которых несколько действующих лиц, я не театральный критик и не литературовед, мне трудно об этом говорить. Я работал с конкретной пьесой и хотел поставить её так, как понял и как почувствовал, и не сравнивал его с другими текстами Евгения Валерьевича. Хотя то, что автор как бы «разлит» во всех персонажах этой пьесы, и каждый герой говорит с нами голосом автора, в свойственной ему, если можно так выразиться, исповедальной манере, нами, безусловно, учитывалось — это особенность автора, он так мыслит.

— Сейчас не очень модно видеть на сцене спектакли с большим количеством текста. Вам удалось поставить спектакль, в котором немного действия и очень много диалогов и монологов, — крайне напряжённым, не отпускающим внимание. Какие приёмы вы при этом использовали и насколько важен был выбор артистов?

— Сегодня, к сожалению, всё больше утрачивается навык смотрения драматического искусства. Уходит понимание того, что такое «действие» или «событие». Под этим стали пониматься просто внешняя активность, грандиозные происшествия. Если в спектакле не говорят громко, нет танцев и песен, бесконечного потока шуток и гэгов, не вращается и не трансформируется декорация, а мало действующих лиц, и мы смотрим за обычной жизнью обычных людей — то многие зрители часто говорят, что в спектакле «ничего не происходит». Вроде бы и здесь: простая ситуация — переезд, к матери приехали дети, разговаривают. Но это только внешнее. Можно эти разговоры, действительно, сделать так, что будет скучно смотреть. Но если приглядеться, вчитаться в пьесу — то вот сын довёл до слёз мать, ему стало за это неловко; вот мать не сдержалась, случайно сказала дочери обидную для неё вещь, а та хотела ответить, чтобы «дать сдачи», но пожалела мать и не стала этого делать… Вот сестра дала брату обещание, а потом не сдержала слова, а для него это было важно. Ничего себе «немного действия»! Вспомните, как в таких ситуациях бьется наше сердце, как перехватывает дыхание, как повышается давление. А внешне ведь часто «ничего не происходит». Просто стояли-разговаривали. Ну, или сидели. Так что если говорить о приёмах… Системой Станиславского, пусть это смешно прозвучит, пользовались. Разбирали текст, вскрывали подтекст, были внимательны к процессу, на что здесь возникла реакция, куда сейчас направлено внимание, исследовали предлагаемые обстоятельства героев, прорабатывали внутренние монологи, о чём они молчат, ну и так далее…

— Очень оригинальным был ход, когда по стенам идут видеопроекции, тонко подчёркивающие мысли и воспоминания героев. Это было придумано вами вместе с художником-постановщиком (Ольга Кузнецова, художник по свету — Максим Бирюков, видеохудожник — Ксения Вороненко)?

— Особенность современного зрителя заключается в том, что ему всё труднее становится сосредотачивать своё внимание на чём-то одном продолжительное время. То, что в пьесе действительно много говорят (мы ещё серьёзно сократили пьесу с разрешения автора, в оригинале она ещё гораздо длиннее и многословнее), сразу навело на мысль о том, что в спектакле в том или ином виде будет использовано видео, и нужно приглашать видеохудожника. Чтобы помимо слуха нагрузить ещё и зрение дополнительно. Вопрос был в том, в какой форме и в каком конкретно виде это будет реализовано. Возможно, это даже первое, что художник Ольга Кузнецова услышала от меня. Как-то неосознанно, мы даже сами не сразу это поняли, вышли в итоге на идею, что декорация должна представлять собой как бы стоящую вертикально раскрытую книгу, тогда видеопроекции органично вписались бы сюда как иллюстрации к этой «книге» — книге жизни этих людей.

— Не секрет, что основными зрителями, приходящими в театр не по «Пушкинской карте», являются как раз те, для кого книги являются непреходящей ценностью. Как вы думаете: уйдёт это поколение — и все книги постигнет та же участь, что и в спектакле?

— Книги в данном случае — это образ всего того, что при окончании определённого периода жизни трудно взять с собой в жизнь новую. Поэтому мне не хотелось бы, чтобы спектакль понимали буквально как «спектакль про книги». Весь этот груз может быть вообще нематериальным. Основной посыл автора, как мы поняли, в том, что надо уметь оставлять прошлое в прошлом, как бы тяжело ни было, и находить в себе силы начать всё сначала, с чистого листа. Об этом спектакль. А что касается книг... Так ведь в спектакле какая ж их постигает ужасная участь? Всё для них заканчивается хорошо: они обретают новых читателей вместо того, чтобы пылиться на полке.

— Как вы думаете, сможет ли стать спектакль своеобразным сеансом психоанализа для людей, потерявших близких? Или он для этого не предназначен?

— Ну, я бы не стал употреблять такие словосочетания как «сеанс психоанализа», не возьмусь брать на себе такую смелость, я не врач. Но, безусловно, столкнуться с каким-то вещами из собственного прошлого зрителям спектакля придётся. И мне бы конечно, хотелось, чтобы после спектакля люди позвонили своим родным, которым давно не звонили, просто поболтать или простить какую-то старую обиду, или самому извиниться за что-то… Ну или просто подумать о своих близких лишний раз. Если бы я узнал, что спектакль кого-то к этому подтолкнул, я был бы очень счастлив.