Прожить сто судеб и остаться собой

Олег Александрович — человек невероятной скромности, мягкий и принципиальный одновременно. Он сыграл около сотни ролей, был отмечен наградами престижных фестивалей, но о себе в пуб­личном пространстве рассказывает крайне редко.

— Олег Александрович, помните рассказ Аркадия Гайдара «Горячий камень»? Если бы вам предложили разбить этот камень и начать жизнь заново, вы бы согласились?

— Ты знаешь, я шёл сейчас на нашу с тобой встречу и думал о том, что можно сказать. И размышлял о том, как сложилась моя жизнь. Если брать профессию, то я, конечно, ничего бы менять не стал. Тем более что к театру я шёл очень долго — поступил только на четвёртый год… Я счастливый человек, потому что актёрская профессия, которую я выбрал, — это чудо! Она меня греет, она дает жизнь, надежду, радость. И к своему делу, ко всем своим ролям, я всегда стараюсь относиться очень честно…

Мы, актёры, счастливы ещё и тем, что проживаем множество разных судеб. Гос­поди, сколько же раз я на глазах зрителей умирал? сколько влюблялся!.. Как-то задумался: а ведь когда мы выходим на сцену, все недомогания уходят. Знаешь, мне кажется, от чего? От того, что ты играешь другого человека, входишь в его жизнь, а у него ничего не болит. Не знаю, как по-научному объяснить, но это факт — все болячки остаются за кулисами.

— Какой была та искра, которая заставила вас так стремиться в театральный институт?

— Тоже думал об этом… Не рассказывал о своем детстве почти никому. Меня родители в полтора года взяли из дома малютки. И так они меня любили — особенно, конечно, мама, Серафима Георгиевна!.. Каждый Новый год она шила мне новогодние костюмы: то Царевича, то мушкетёра… Мы жили в маленьких городах, где в 50‑е годы ничего не было. Били ёлочные игрушки, и этими стеклянными блестками украшали корону. Может быть, от той любви, той атмосферы, в которой это всё создавалось, и родилось желание стать актёром. Отец всю жизнь работал на атомных станциях, поэтому мы часто переезжали: Челябинск‑40, Красноярск‑26… Во втором классе, когда мы жили в Дубне, я собрал ребят, и мы какой-то кукольный спектакль ставили, во дворе его играли. В школе я всегда в самодеятельности участвовал, и первой моей ролью был чеховский «Человек в футляре».

А уже в десятом классе я решил, что буду поступать в театральный институт. К Москве я был не готов — понимал это. И поехал из Алма-Аты, где я школу окончил, во Владивосток. Меня не взяли. Вернулся, поступил в студию «Галёрка» при Русском театре имени Лермонтова. И вот там я больше к профессии стал подступаться. Многих наших ребят приняли в Школу-студию МХАТ, в Щукинское училище, в Щепкинское. Поехал и я в столицу. Дошёл сначала только до второго тура. Остался в Москве, работал дворником, занимался с логопедом. Потом во МХАТ меня почти взяли на свой курс Павел Владимирович Массальский и Алла Константиновна Тарасова, но не случилось. Так что я махнул рукой и отправился в Воронеж, где недавно открылся институт искусств. Вот такая у меня длинная история поступления была: многое пришлось пройти, чтобы мечта исполнилась.

Но если бы не поддержка родителей, ничего бы не получилось. Я много позже узнал, что я им не родной сын — в 87‑м году, на похоронах папы, Александра Савельевича, бабушка недобро шепнула: найдёшь вот тут документы! Я открыл старые папины талмуды, а там — справка об усыновлении. Зарыдал, сжёг эти бумажки. Родители меня любили очень сильно, поэтому поверить было сложно. После этого я пытался разыскать своих кровных родственников, но ничего не вышло…

— Театр — это всегда ученичество, это всегда желание совершенствоваться. Кого вы считаете главными учителями в профессии?

— Ну, прежде всего, Михаила Исаковича Рабиновича, нашего незабвенного художественного руководителя. До приезда в Уфу три года я отработал в Таганроге после института, потом год в Грозном. Сюда приехали в 1981 году. В его первой постановке — спектакле «Пять романсов в старом доме» я получил небольшую, но очень интересную роль Леонида. Вообще поначалу у меня были лишь эпизоды — Прохожий в «Вишнёвом саде», Немецкий летчик в «Эшелоне». Позже пошли более серьёзные роли. И вот в работе над этими спектаклями я всякий раз учился у Михаила Исаковича.

Ну и ещё, конечно, профессор Щукинского училища Александр Михайлович Поламишев многому научил. Это был человек большой души! Первый его спектакль в Уфе — «Ах, Невский!..», он был красочный, необычный. Для своего героя — Губомазова — я придумал яркий образ, грим. Я вообще чаще всего иду к образу от формы: люблю менять внешность так, чтобы я другим был — это мне помогает внутренне. А позже он поставил спектакль «Последние», я там играл Якова… И это тоже была очень важная для меня работа.

— А давайте поподробнее поговорим о ваших ролях. Какая из них была самой сложной?

— В «Старом доме» Михаил Исакович дал мне роль Рязаева. Отрицательный такой тип. Я удивился и даже спросил: почему, это же не моё совсем? Но на репетициях стал самозабвенно отстаивать то, что мой герой делал: да, он так думает, он так считает, и в этом нет ничего плохого!

Но в какой-то момент я почувствовал, что смурной слишком спектакль получается, столько там всего негативного, это всё так давит. И вдруг (а может, не вдруг!) Михаил Исакович стал у меня эту напористость убирать, какой-то юмор искать в Рязаеве. Я снова начал было сопротивляться, но потом понял, насколько все правильно. Это действительно непростая была для меня роль…

— Какие работы забирают у вас больше всего эмоциональных сил?

— Вот вчера играли «Преступление и наказание». Вроде бы у меня там эпизод — минут восемь, кажется, всего длится сцена Мармеладова. Но я ухожу за кулисы, столько всего пережив!.. Во‑первых, дышать нечем, потому что эмоционально всё очень… А во‑вторых, я каждый раз новые детали открываю, чувствую, что какие-то вещи играю по-другому. Почему Мармеладов Раскольникову открывает душу? В тексте у Достоевского в этом монологе нет никаких восклицаний «Боже мой!» или «Господи!» А в спектакле у меня это прорывается. Потому что Мармеладов верует и хочет, наверное, пойти в храм, но стыдится — он опустился и дошел до такой точки, что ему легче просто незнакомому человеку открыть душу и исповедоваться…

Я помню, как трудно для меня шли репетиции, и благодарен Григорию Лифанову, который ставил этот спектакль, что он из меня так всё вытягивал.

— А «Джек» — незамысловатая, полусказочная история?..

— Нет, знаешь, не всё там так просто. Когда я прочитал пьесу, она мне очень понравилась: не из-за сюжета, не из-за большой роли. Вся эта история пронизана любовью и верой в чудо. Вот это и надо играть! Оттого, что мой герой решился притвориться собакой, одной хорошей, но несчастной семье стало лучше. И ему самому тоже — ведь он очень одинок. Да, ситуация немножко нафантазирована, но в этой фантазии столько тепла, столько доброты, столько человечности!..

— О каких ролях вы мечтали?

— В молодости, когда только в театр пришёл, мечтал сыграть Царя Фёдора Иоанновича и Князя Мышкина, потому что мне казалось, что я внутренне близок им, но этого не случилось. Зато другие роли стали любимыми: Роман Гусов в «Бегущих странниках», Веня в «Бесконечном апреле», Сосед в «Очень простой истории»… А сейчас о чем мечтаю? Может быть, сыграть в таком спектакле, как «Дальше — тишина…».

— Олег Александрович, что для актёра сложнее всего переживать: моменты ожидания ролей, критику, страх выгорания?

— Я думаю, самое страшное — это когда режиссёры тебя не видят в своих будущих спектаклях: ты читаешь приказ о распределении ролей, а тебя там нет, а ведь мог бы быть… Критика — это часть театрального мира, к ней надо тоже критически относиться, сама знаешь. Но даже если ругают, потому что что-то не получилось — это нормально… Да, для актера самое ужасное, когда он не работает.

— Вы работали со многими режиссёрами, у каждого из них свой подход. Что вам ближе в режиссуре — диктатура или диалог?

— Диалог. Конечно, диалог! Диктатура всегда унижает актёра. В этом случае актёр — не соавтор, а бездушная функция, и чаще всего в таких случаях он работает одной краской.

— А у вас есть какие-то ритуалы перед выходом на сцену?

— В последнее время, если я волнуюсь, повторяю мамин наговор: «Не помню, где я родился, не видел, где я рос, не знаю, когда я умру». Не знаю, откуда это взяла, помню только, что она напутствовала: если когда-то тебе тяжело будет, то ты вот это повторяй… А больше нет никаких ритуалов и суеверий– у меня все просто.

— Олег Александрович, в чем всё-таки для вас заключается миссия театра?

— Мне кажется, давать людям надежду. Я не думаю, что театр учит, нет. Он просто вызывает в людях какие-то чувства, о которых, может быть, они никогда и не думали. То самое, пушкинское, «… что чувства добрые я лирой пробуждал…»

— Завершая и закольцовывая наш разговор… А что такое счастье?

— Счастье? Я не буду тут оригинален. Счастье — это когда в жизни ты нашёл свое место, и то, что ты делаешь, приносит тебе удовольствие. Счастье в том, что рядом твои родные, что есть дети, есть внуки, и их получилось воспитать хорошими, честными, добрыми людьми.