Узлы жизни

— Первую версию спектакля вы сделали в 2011 году, посвятив её 50‑летию написания пьесы Мустаем Каримом. Тогда эта постановка была чем-то совершенно новым, экспериментальным опытом по сравнению с уже существовавшими спектаклями. Чем теперешний спектакль отличается от того, 14‑летней давности (помимо, понятно, другого актёрского состава)?

— Конечно же, в первую очередь, отличается режиссёром. Тот спектакль ставил другой режиссёр. Так как он был моложе, то делал более авторский спектакль (там даже живая лошадь на сцену выходила). А нынешний спектакль, мне кажется, больше драматургический и актёрский. Более классический. Ну, и тема отличается. Та версия была про грех. Про то, что тридцать лет назад Танкабике согрешила и не раскаялась. И за её грех расплачиваются не только Дивана (в нынешней версии его играет Юнир Куланбаев), но и все дети.

Можно определить жанр премьерного спектакля как магический реализм, когда всё вроде бы правдиво, но слегка «зазеркально». Чего стоит начало спектакля, представленное ритуалом одевания главной героини (в роли Танкабике — Сара Буранбаева, Алсу Галина). На сцене появляется античный хор — похожие друг на друга люди в серых одеждах, закрывающих лица капюшонах. И двое из них одну за одной надевают на главную героиню одежды, символизирующие её власть над родом. Венчает этот наряд красивейший кораллового цвета елян (зелян) — стёганый длиннополый халат, настолько огромный, что в нём поместилось бы несколько человек. «У Танкабике даже есть реплика «Вынесите зелян мужа», — объясняет режиссёр-постановщик. — Он правил этим родом, а после его смерти ей перешли функция правления и символ власти, который для неё слишком велик и неудобен. Своеобразный парафраз на «тяжела ты, шапка Мономаха».

Позже в столь же гипертрофированной одежде появится в стане и Рыскул-бей (Хурматулла Утяшев, Ирек Булатов), которому не под силу будет решить возникшие проблемы.

Важным элементом декорации является занавес, похожий на макраме — со множеством завязанных узлов, которые постановщик определяет как «узлы жизни». Они символизируют и рассветное солнце, и биение сердца, и родовой символ — тамгу, и разбитую вдребезги луну (художник-постановщик Альберт Нестеров). Спускаясь с колосников, дополнительные узлы формируют шатёр как тюрьму для искусственно созданного любовного треугольника: Акъегет (Линар Баитов) — Зубаржат (Сабина Киреева) — Шафак (Лилия Сагитова).

— Что для вас визуальный ряд постановки? — спрашиваем мы у Айрата Абушахманова.

— Конечно, для меня очень важен визуальный ряд каждой постановки. Мы уже не первый спектакль делаем с художником Альбертом Нестеровым. И тут важно понимать, что визуальный ряд не является самоцелью, каким-то украшательством. Всё работает на концепцию постановки. Не так, что драма играет с актёрами, а художник это обслуживает. Хотя иногда получается наоборот, и я даже возмущаюсь, что как режиссёр вынужден обыгрывать костюмы и декорации. Ну, это шутка, конечно. На самом деле, здесь почти равноправное партнёрство. Помните, как в советские времена говорили: сначала содержание, а потом форма? Сегодняшний постмодернистский театр предполагает, что в визуальной форме уже заключены какие-то зачатки содержания. Поэтому от формы многое что зависит.

После первых показов спекталя я заметил одну интересную штуку. На премьере было много знатоков Мустая Карима, журналистов, театроведов. Казалось бы, они должны досконально знать текст «В ночь лунного затмения», тем более что этот спектакль всегда был «визитной карточкой» Башдрамы. Мы в постановке абсолютно не трансформировали и не добавляли текст других авторов, как это сейчас часто делают. Там есть одна сцена, которая написана как диалог тет-а‑тет между Танкабике и Дервишем (его играет Айсыуак Юмагулов). Очень важный диалог, где он рассказывает ей одну тайну. Мы сделали эту сцену по принципу гамлетовской «Мышеловки». Он как творческий элемент разыгрывает эту тайну прилюдно и тем самым практически разоблачает героиню. Так вот, с момента премьеры ни один человек не подошёл ко мне и не сказал о некоей интерпретации первоисточника. То ли никто не заметил, потому что эта сцена органично вошла в спектакль, то ли не так уж подробно люди помнят эту пьесу.

Э. М.: — Оперный спектакль и спектакль драматический — совершенно разные жанры, это ясно даже начинающему театралу. не «давит» ли на вас успешный спектакль в Театре оперы и балета, премьера которого состоялась в прошлом году?

А. А.:— Я видел спектакль в оперном театре, и, надо ему отдать должное, мне он понравился больше, чем иные многобюджетные постановки. Но он, как и многие оперные спектакли, иллюстративен. Поэтому нет, его золотомасочная слава на меня не давила. Важно ещё то, что опера исполняется на русском языке, а наш — на башкирском. Если же говорить в целом, оперу я ценю. Чернякова очень люблю, как постановщика. Ещё Бархатова любил. Видел спектакли Чернякова, где оперные певцы работают круче драматических актёров, они всё пропускают через себя. И плюс ещё музыка живая, и голос живой. Я считаю, что хороший (не махровый) оперный спектакль круче драмы. Это и есть наивысший уровень театрального искусства.

Э. М.: — Я увидела на сцене хор в античном смысле, который придаёт действию возвышенный оттенок, не низводя действие до мелодрамы с любовными страстями, шантажом и почти хэппи-эндом. Как вы пришли к такому решению?
А. А.: — Мне всегда казалось, что пьеса Мустая Карима «В ночь лунного затмения» — это эталон классической башкирской драмы, которая вбирает в себя лучшие образцы классической трагедии времён Шекспира и античности. И вот четырнадцать лет назад, когда я ставил это произведение, решил для себя, что ставлю башкирского Шекспира. Потому что я увидел в пьесе таких героев, как Макбет, Король Лир, пластически у меня в спектакле присутствовали ведьмы; конечно, там были Ромео и Джульетта. И конструкция пьесы мне тоже показалась шекспировской. Когда мой спектакль на Международном фестивале увидели московские критики, они тоже назвали действо «башкирским Шекспиром». И я тогда порадовался не только за себя, но и, главное, за произведение Мустая Карима.

На этот раз тоже хотелось поработать над постановкой, используя какой-то ход, некую матрицу. И я нашёл для себя, что структура классической античной трагедии очень подходит к пьесе — и по содержанию, и по внешней структуре. Поэтому решил, что главная героиня находится в ситуации классической трагедии, где нет выхода из конфликта. В первую же очередь элементом античной трагедии стал хор, который у нас трансформировался в некий античный башкирский хор (композитор — Рамис Хакимов, хормейстер — Анель Сиргебаева, хореограф — Ринат Абушахманов). Летом я общался с одним великим греческим режиссёром, который очень давно и глубоко работает с античной драмой. Мне понравилась и стала руководством к действию его фраза, что если из трагедии убрать хор (а это делают многие режиссёры, опасаясь длиннот), то трагедия превращается в драму. Поэтому мне хотелось уйти в спектакле от мелодраматических отношений: одна любит, но изменила, а тот верен своей любви, поэтому, пусть и женился, убегает обратно. Таким образом, мы постарались уйти в вертикальную плоскость, где отношения не между человеком и человеком, а между человеком и Судьбой.

Э. М.: — и последний вопрос. Помню, когда я была на пресс-конференции по поводу премьеры «Дяди Вани», вы говорили о том, что необязательно народную драматургию ставить с помощью устоявшихся «эпических» шаблонов. Удалось ли вам в этой постановке преодолеть «страшную силу» стереотипов?

— Да, борьба со стереотипами была и даже подстёгивала в работе над спектаклем. В данном случае преодоление шаблонов шло не по ярко выраженной внешней форме, а по сути, содержанию. Моей задачей было, чтобы без внешнего осовременивания (а как просто было бы сделать Танкабике бизнес-вумен в костюме и на высоких каблуках) переделать содержание звучащим для сегодняшнего дня, без музейного оттенка. Конечно, есть огромное эхо того, как произносили свои слова прославленные предшественники — актёры. Но нам, в первую очередь, хотелось найти верный тон, где, как в 60‑е годы XX века, всё не делилось бы на чёрное и белое. Того же Дервиша часто изображали почти как престарелого маньяка, который во что бы то ни стало хочет забрать Шафак. А мы увидели Дервиша глубоко несчастным человеком, который осознаёт, что прожил жизнь зря. Или аксакалов (в их ролях Рауис Загитов, Ахат Хусаинов, Ильдар Гумеров, Алмас Амиров) всегда играли глупыми, недалёкими, упёршимися в обычаи. Наша задача была поставить ситуацию в неразрешимое русло, потому что с одной стороны старейшины правы, ведь без соблюдения традиций род быстро пропадёт — путём ассимиляции или постепенного умирания поколений. А с другой, конкретная личная драма приводит к трагическим последствиям.

Новая постановка Башкирского драматического театра привлечёт и зрителя консервативного, желающего, что театр оставался традиционным зрелищем. И любителей новаций, которым будет что поразгадывать в новую «В ночь лунного затмения».