«О чём молчат звери, или Разговор с вечностью»

Обширная тематика пьесы, говорящей о множестве аспектов нашего бытия, открывает перед зрителем пространство для напряжённой внутренней работы, заставляет глубоко размышлять. Верность  и предательство: что движет тем, кто сохраняет верность до конца, и тем, кто переступает через доверие? Любовь  и слепой долг: возможно ли их примирение или одно неизбежно разрушает другое? Боль  и преодоление её: где грань, за которой страдания либо уничтожают душу, либо переплавляют её в нечто иное, высшее? Сомнения в своём предназначении  и чистая незамутнённая вера: что одержит верх — голос разума, ищущего подтверждения, или голос души, не требующий доказательств?

Сложный для постановки жанр притчи, в котором театр обнажается до нервов — это всегда вызов для режиссёра, актёров и зрителя. Театр здесь говорит о вечном, избегая бытовых деталей и морализаторства. Создателям «Жил-был…» удался этот баланс между абстракцией и излишним натурализмом: минимум декораций, но абсолютная достоверность чувств. Удержать внимание зала только внутренним напряжением — высший пилотаж. Когда артист играет не человека, а «звериную» суть, но при этом говорит о человеческих проблемах — это работа на грани возможностей, требующая колоссальной внутренней честности.

Каждый персонаж спектакля транслирует оригинальное обращение к человеку: трудяга-осёл Кико (заслуженный работник культуры РБ Рустам Фазылов), ягнёнок-революционер Беша (Артур Таджидинов), кровожадные волки Чобр и Чобра (народный артист РБ Фатих Кульсарин и Айсылу Лукманова), потешная и трагическая зай­чиха Дигура (народная артистка РБ Гульфира Сафиуллина), хитроумная лисица Буретта (народная артистка РБ Назгуль Исанбаева), философствующие вороны (народные артисты РБ Якуп и Гульчачак Шариповы), услужливый крот Фирус (заслуженный артист РБ Амир Утябаев). Блестяще воспроизведённые, они вызывают живой отклик и сострадание зрителя.

Центральный образ повествования — верный пёс по имени Тузар, ярко и пронзительно воплощённый Радмиром Давлетбаевым. Его бег в прологе и финале по дорожке навстречу собственной судьбе становится той самой закольцованной трансцендентальной скорбью, метафорой всего живого, обречённого на поиск, разочарования, потери и надежду. Но в этой метафоре есть и нечто большее: утверждение, что даже обречённость не отменяет достоинства — достоинства быть верным до конца.

Образ Пастуха (заслуженный артист РБ Рафаэль Гайнуллин) — единственного человека в пьесе, «венца творения», очевидно демонстрирует нам, как далеко ушёл человек от матери-Природы, как потерялась эта связь. И глядя на зверей, которые оказываются человечнее людей, начинаешь особенно остро чувствовать эту пропасть. Пастух здесь не столько персонаж, сколько символ, и этот минимализм в обрисовке человеческого образа оказывается сильнее любой бытовой детали. Режиссёрское решение — сделать человека «закадровой» угрозой, невидимым, но вездесущим насилием — придаёт спектаклю особую остроту.

Образы в спектакле — не просто характеры, а развёрнутое высказывание, пропущенное через сито души, очищенное от бытовой шелухи до самого естества. И чем пристальнее вглядываешься в зверей, тем яснее понимаешь: их история — зеркало, поставленное перед людьми. Это, наверное, и есть наивысшая точка театра — когда через форму (пусть даже «звериную») говорят о вечных, вселенских вещах, заставляя зрителя узнавать себя в том, от кого он привык отделять себя словосочетанием «братья наши меньшие».

В финале постановки нас ждёт катарсис и сердечная боль, которая остаётся после закрытия занавеса — верный признак того, что спектакль состоялся как искусство. Когда зритель, сопереживая действу с первой до последней минуты, чувствуя нерв постановки, уносит с собой не просто сюжет, а незаживающее послевкусие.

Такая степень чистоты и выразительности достигается только тогда, когда каждый участник постановочной команды работает на одной волне. Хореография Ольги Даукаевой здесь не просто украшение, а способ мыслить телом: движения зверей — то хищные, то трогательно-неуклюжие — рождают образы, которые запоминаются раньше слов. Художник-постановщик Сулпан Азаматова и художник по свету Дмитрий Солопов создали среду, где минимализм становится не экономией, а философией: на сцене нет ничего случайного, каждый луч света и каждая деталь костюмов и декорации работают на общее настроение. И, конечно, музыка Магули Мезиновой — не фон, а полноценный участник действа, задающий пульс спектаклю от первого до последнего аккорда.

Главная собирающая сила постановки  режиссёр Лиана Нигматуллина создала мощный сплав всех компонентов спектакля. В её работе поражает не только смелость выбора сложнейшего жанра притчи, но и умение выстроить на сцене многоголосие, где ни одна роль не остаётся на периферии. Лиана Нигматуллина прочитала «Чёрную бурку» не просто как историю о животных, а как философскую притчу о разрыве между миром природы и миром человека. Режиссёр смело использует приёмы условного театра, но при этом сохраняет нерв живой жизни: её звери страдают, предают, любят и прощают с такой степенью искренности, что зритель забывает о жанровой природе происходящего. Это и есть главный режиссёрский успех — заставить нас поверить, что перед нами не метафора, а реальность, очищенная до сути.

Автор перевода на башкирский язык — Зухра Буракаева, лауреат Государственной премии им. С. Юлаева. И это не просто перевод, а переозвучивание духа. В театре, особенно национальном, слово — не просто носитель информации, это музыка, это вибрация, ритм крови. И если переводчику удалось сохранить поэтику и певучесть первоисточника — значит, состоялось чудо межкультурного диалога.

Осетинский драматург, башкирская сцена, язык тюркской группы — и в довершение всего сохранённая есенинская интонация… В спектакле найдены общечеловеческие, архетипические струны, когда уходит бытовая конкретика и остаётся чистая поэзия, притча. «Есенинская интонация» становится камертоном, по которому мы сверяем подлинность всего происходящего на сцене. Бережное отношение к авторскому слову в данном контексте — это и есть тот самый мост, по которому мысль «что могли бы сказать звери человеку» доходит до сердца зрителя, минуя языковые барьеры. Это формула, которая объясняет, почему осетинская «Чёрная бурка» зазвучала на башкирской сцене как родная и не потеряла своей вселенской глубины.

В этом и заключается магия Салаватского театра: они умеют взять «чужую» историю и рассказать её так, что она становится своей, родной, выстраданной на башкирской земле, но при этом сохранившей вселенский, первоначальный смысл.

Спектакль «Жил-был…», сделанный абсолютно в духе Салаватского театра, в его эстетике, следуя его многолетним традициям и канонам — лучшее доказательство того, что Салаватский театр жив, дышит и продолжает говорить на языке вечности.