СТАНОВЛЕНИЕ ДРАМАТУРГА

Премьера спектакля «Свадьба продолжается» («Туй дауам итә») по пьесе молодого поэта Мустая Карима, в будущем – выдающегося башкирского писателя и народного поэта Башкортостана, состоялась 05.10.1947 г. на сцене Башкирского академического театра драмы и стала событием, определившим дальнейший путь писателя в драматургии.

Это был второй драматургический опыт М. Карима: в 1940 г. на сцене Башкирского театра кукол была поставлена его пьеса-сказка «Петушиная мельница», но именно «Свадьба продолжается» стала его подлинным дебютом на большой сцене. Постановку осуществил режиссер Рафгат Файзи (он же исполнил роль Горячева), которому М. Карим всегда был благодарен за то, что тот открыл его как драматурга. Художественное оформление осуществила Галия Имашева, музыкальное — Масалим Валеев. Главные роли в спектакле исполнили ведущие актеры театра: в роли Гульшат — Зайтуна Бикбулатова, в роли Загира — Вали Галимов. Спектакль примечателен не только своей творческой историей, он дал повод для размышлений о природе драматического конфликта и границах сценического оптимизма. Важно напомнить, что писатель — участник Великой Отечественной войны (с 1942 г. до Победы). Личный боевой опыт навсегда определил его отношение к войне, смерти, жизни, человеческому достоинству. О сценическом облике спектакля сегодня можно судить лишь по косвенным данным: визуальные материалы практически не сохранились. Тем ценнее оказываются письменные свидетельства — протокол приемки спектакля худсоветом театра и развернутая рецензии известного писателя Степана Злобина, позволяющие сегодня реконструировать историю первого воплощения пьесы, а также художественно-эстетические требования театра конца 1940‑х гг.: высокую идейность, строгое соблюдение законов драматургического конфликта.

Сюжет пьесы строится вокруг простой, но ёмкой коллизии: в день свадьбы агронома Загира и Гульшат война вторгается в мирную жизнь и рушит их планы. Свадебное торжество сменяется фронтовыми буднями разведывательной роты, где Загир предстает уже возмужавшим командиром, а Гульшат, приехавшая на фронт, становится санинструктором. Пройдя через разлуку, ранения и потери, герои в финале, после Победы, вновь собираются за свадебным столом. Литературовед А. Давлеткулов отмечает, что в пьесе: «отсутствует внутренний конфликт, сюжет организуется и объединяется вокруг одного-единственного противостояния — войны», а характеры персонажей и их поступки «мотивированы одной общей целью — желанием победить». Автор сознательно отказывается от батальных сцен, сосредоточиваясь на атмосфере, речи и мыслях персонажей, объединенных целью — победить врага. Среди бойцов роты — и земляки Загира, и люди из других городов, сёл. Особенно выделяется старший лейтенант Горячев. Их диалог о природе мужества, храбрости становится философским стержнем пьесы. Загир: «Мужество — как музыка, не объяснить словами, его чувствуешь в момент испытания», Горячев добавляет: «Мужество — это в нужный момент пренебречь жизнью ради цели». Реплики Загира и Горячева лаконичны, отражают их сильный, решительный характер. Рядом с ними и другие воины: Николай (арт. З. Игдавлетов), хранящий тайну заветного «ключа от Берлина», Пуговкин (арт. Л. Сайфи) с его лукавым простодушием, Ямалетдин (арт. А. Мубаряков), чья речь наполнена шутками из башкирского народного творчества, Полковник (арт. Г. Карамышев), который «взвешенно и спокойно разговаривает со своими подчиненными», — все они создают многонациональную картину солдатского братства.

Композиционно произведение строится как череда эпизодов мирной и военной жизни, скрепленных сквозной темой прерванного, но не отмененного счастья. Свадьба здесь становится не просто личным событием героев, но символом жизни, которая продолжается вопреки войне. «Свадьба продолжается» — эта фраза, вынесенная в заглавие, звучит в финале как утверждение победы жизни над смертью, а сам финал — праздничный стол после Победы — воспринимается как закономерное завершение пути. Однако именно эта, на первый взгляд, гармоничная конструкция вызвала наиболее острую критику. Злобин усматривает изъян пьесы в отсутствии интриги и драматического конфликта: исходное препятствие, введённое автором в завязке, оказывается мнимым — после сближения героев напряжение спадает, и их путь к победе становится лёгким и прямолинейным. Он настаивает на необходимости ввести в финале новое, личное препятствие для героев, которое побудило бы зрителя сомневаться в благополучном исходе. Пусть Загир получит опасное задание даже у ворот Берлина, пусть зритель поверит, что свадьбе не бывать, и тогда возникнет драматическая напряженность, а иначе «война оказывается дорогой из цветов венков, и чае­пития». Даже ранение Загира не воспринимается серьёзно, поскольку оно лишено зримых последствий. Злобин также предлагает автору альтернативную драматургическую траекторию: ввести мотив возможной неверности Гульшат, ревности, сомнения в чувствах — словом, перенести конфликт из сферы внешней борьбы с врагом в сферу человеческих отношений, где он, по мысли рецензента, и должен был бы разворачиваться, чтобы пьеса обрела подлинную драматическую глубину. В этом замечании, при всей его убедительности, сквозит непонимание авторского замысла: Карим писал не любовную историю, а рассказ о войне, где герои не сомневаются друг в друге, потому что война не оставляет места для мелких чувств — она либо соединяет людей навсегда, либо разлучает. Злобин как писатель-фронтовик, прошедший концлагеря, безусловно, прав в своей требовательности к драматической остроте и психологической достоверности. Карим прав в другом: его цель — не зафиксировать ужас войны, а утвердить жизнь, которая берёт верх над смертью. Оба имели на это право, просто их фронтовой опыт и художественные задачи лежали в разных плоскостях. Особый интерес в рецензии Злобина вызывает мотив «ключа от Берлина», который солдаты обсуждают в окопной сцене. Критик считает эту находку глубоко перспективной, но не раскрытой автором: любопытный внутренний мотив ключа никак не обыгран, о нём не сказано последнего авторского слова, и если бы этот ключ играл роль в развязке, он стал бы «интересным романтическим солдатским мотивом». В пьесе ключ — это не реальный ключ от города, а метафора. Солдаты верят, что у кого-то из них есть «берлинский ключ» — отмычка или трофей, который поможет им первыми войти в Берлин. В тексте пьесы этот ключ — символ близкой победы, но не сюжетный двигатель. Вместе с тем следует отметить, что именно эта сцена с ключом, где солдаты спорят, у кого он находится, создаёт живой, почти анекдотический эпизод, в котором проступают народный юмор и абсолютная вера в нашу победу.

Замечания Злобина перекликаются с критикой членов худсовета, где участники обсуждения отмечают, что спектакль слишком легкий, не передающий всей тяжести вой­ны — «кажется, война происходила действительно легко». Образы не глубокие, «не то отрицательные, не то положительные», а отношения Гульшат и Загира на фронте просто непонятны. Нарекания вызвала игра Галимова: его исполнение вносило в образ Загира легкомысленность (один из членов обсуждения даже назвал его образ, напоминающим образ Хлестакова), тогда как пьеса по своей природе поэтическая и требовала более собранного, возвышенного тона. Спектакль был в целом признан готовым к показу при условии доработок в течение трех дней. В протоколе отмечена лишь одна удачная актерская работа: Карамышев в роли Полковника признан безупречным, он «устал, озлоблен, много думает о своих людях», и его исполнение полностью соответствует замыслу. Особые замечания вызвал пролог, который, по мнению критиков, следовало бы сделать более мобилизующим, убрать временное спокойствие и придать ему причинную обстановку военного периода.

«Свадьба продолжается» — спектакль, отражавший характерное для послевоенного театра стремление к оптимистическому, жизнеутверждающему финалу. Спор между Злобиным и Каримом — это, по сути, спор о том, какой должна быть драматургия о войне: заострённой, конфликтной, требующей от зрителя сопереживания через страдание, или тихой, утверждающей жизнь, дающей надежду? Спустя время мы понимаем, что прав был и Злобин, требовавший драматической остроты, и Карим, утверждавший жизнь после войны. Однако историческая реальность такова: пьеса не стала событием для послевоенного зрителя, не вызвала большого резонанса и не вошла в репертуар театра надолго. Её сочли слабой, слишком легкой, не соответствующей ни масштабу пережитой трагедии, ни законам драматургии. Но именно в этой слабости, в этой кажущейся простоте и заключалась её особенность — попытка фронтовика сказать о войне не через страдание, а через надежду. Она была попыткой, может быть, неудачной, но важной: заговорить о войне языком жизни, а не смерти. И в этом — непреходящее значение первого драматургического шага Мустая Карима, который впоследствии нашёл свой голос и сказал о войне те слова, которые остались в истории театра.